cena-ru.ru

Рыбаков Анатолий - Роман-воспоминание

И каков был бы этот народ, сохранись он эти две тысячи лет на своей земле, какое бы это было могучее государство. Главная Авторы Жанры Книги О сайте Обратная связь. Жанры Деловая литература Детективы Детские Документальная литература Дом и Семья Драматургия Жанр не определен Компьютеры и Интернет Любовные романы Научно-образовательная Поэзия Приключения Проза Прочее Религия и эзотерика Справочная литература Старинная литература Техника Фантастика Фольклор Юмор. Детективы Боевики Дамский детективный роман Детективная фантастика Детские остросюжетные Иронические детективы Исторические детективы Классические детективы Криминальные детективы Крутой детектив Маньяки Медицинский триллер Политические детективы Полицейские детективы Прочие Детективы Техно триллер Триллеры Шпионские детективы Юридический триллер. Мой 20 век [0]. Рыбаков Анатолий Наумович Жанр: Читать онлайн книгу Рыбаков Анатолий Наумович - Роман-воспоминание бесплатно без регистрации. Мама терпеть не могла Катю. А многие выпускники МОПШКи пострадали в тридцатых годах. Не только дети репрессированных например, расстрелянный шестнадцатилетний сын Каменева — Юрий, арестованные дочь Смилги — Таня, дочь Ломова — Нина, дочь Рухимовича — Лена , но и рядовые ученики. Юного бойца гражданской войны Костю Ерофицкого расстреляли в тридцать седьмом году, тогда же уничтожили и директора школы Моисея Михайловича Пестрака. Мы были свидетелями внутрипартийной борьбы двадцатых годов. Как многие молодые люди того времени, мы сочувствовали оппозиции, она требовала права свободно выражать свое мнение, свои взгляды, требовала свободы фракций и группировок, боролась с аппаратчиками и бюрократами. Троцкий олицетворял для нас романтику революции и гражданской войны — организатор Красной Армии, блестящий оратор и публицист, яркая личность. Нам импонировало, что его сын Лев Седов живет в общежитии, как и другие студенты, жена заведует охраной памятников старины, мы были атеистами, но значение памятников архитектуры понимали. Росли в то время, когда имя Троцкого стояло рядом с именем Ленина, Сталина мы тогда не знали, он возник вдруг — главный аппаратчик страны. Мы уже тогда ощущали, как костенеет жизнь, наступает режим единомыслия. А 16 ноября застрелился сторонник Троцкого — Иоффе, видный партийный деятель и дипломат. Через два-три дня по школе пронесся слух, что к Новодевичьему кладбищу движется похоронная процессия. Я и еще несколько ребят побежали на улицу Кропоткина. Мы поспели вовремя, процессия только появилась. За гробом шли Троцкий, Зиновьев, Каменев, другие руководители оппозиции, а за ними длинное шествие, растянувшееся по всей улице. Движение не прекратили, но молодые, энергичные ребята останавливали трамваи и автомобили, заставляли пропускать процессию.

Мы присоединились к колонне. Долго стояли возле Новодевичьего монастыря, произошла заминка, не пускали, потом ворота открылись, все двинулись на кладбище. От Московского комитета партии выступал Рютин, произнес стертые и в данном случае неуместные слова о единстве партии. Через несколько лет он поймет, что такое Сталин, смело выступит против него и будет уничтожен. Речей Зиновьева и Каменева я не запомнил. Я видел его впервые. Копна черных с проседью волос, бородка клинышком, нервное, подвижное, выразительное лицо, острый взгляд голубых глаз из-под стекол очков или пенсне, не помню — все как на портретах, когда-то они помещались рядом с портретами Ленина — два вождя Революции. В сущности, Интеллект и совершил Революцию. Теперь революция отказывалась от него. Троцкий выступал последним, и это была его последняя речь в Советском Союзе. Через два месяца, в январе года, его выслали из Москвы в Алма-Ату, еще через год из Советского Союза в Турцию.

рыбаков воспоминания о тебе

Затем Франция, Норвегия и, наконец, Мексика, где в августе года ударом ледоруба по голове его убил агент НКВД Рамон Меркадер. Быстрее расправился Сталин с последователями Троцкого в Союзе. Однако по другому сценарию. Зиновьев, Каменев и их сторонники признали ошибочность своих взглядов. Вряд ли эти люди изменили свои взгляды. Но быть врагами своей партии, в своем государстве, сидеть в тюрьмах и лагерях они не хотели. Через несколько десятков лет, достигнув восемнадцатимиллионной численности, эта партия разбежится от одного окрика, от одного только вида поднятого вверх кулака. Они не понимали, что их маленькие раскаяния — прелюдия будущих страшных показаний, вырванных под пытками. Их капитуляция помогла Сталину — смотрите, сами признаются! Сталину удалось на долгие годы дискредитировать Троцкого в стране. В ссылке я встречал троцкистов, тех, кто не отрекся от своих убеждений, не предал своего вождя. Обреченные, они доживали последние дни, но вряд ли представляли себе это — были молоды и верили в будущее. Не все были легки в общении — гонения, издевательства, тюрьмы, лагеря наложили свой отпечаток. И все же они были единственными непримиримыми и несгибаемыми противниками Сталина и его режима. Кроме них твердыми были осужденные за веру в Бога. Но те молча, терпеливо несли свой крест. А эти отстаивали свои человеческие и гражданские права. Среди них были рабочие, студенты, молодые специалисты, начитанные, мыслящие, романтики Революции. Помню их одухотворенные лица, скитальческую неприхотливость, как безбоязненно шли в тюрьмы и лагеря, и сравниваю с комсомольскими активистами сталинского и послесталинского времен — молодыми чиновниками с гладкими лощеными физиономиями и казенными речами. Теперь они, бизнесмены, банкиры, международные спекулянты, поносят советскую власть и социализм. По окончании МОПШКи в году я пошел работать на Дорогомиловский химический завод.

Роман-воспоминание

Сразу поступать в вуз не мог: Химическое производство — вредное, подросткам работать в цехе запрещено, мне до восемнадцати лет не хватало полгода. Однако помимо уборки территории дворовый подотдел ведал также погрузкой и разгрузкой вагонов и платформ, работой на складах, подносом кирпича и других материалов ко вновь строящимся корпусам — завод расширялся. И не разбирались, сколько тебе лет, вкалывай, как все! В куртках и телогрейках, испачканных краской, мелом, алебастром, углем, вваливались в столовую, шумели, матерились. И мы их не задевали: Конечно, они в тепле, в чистоте, зарабатывают хорошо, но обречены — доходят на своей химии, дышат газами и ядами производства. Мы работали на открытом воздухе, и все равно накашляешься за день, начихаешься: Иногда меня посылали в корпус на подсобную работу: Цеха светлые, просторные, полы кафельные, аппараты оплетены густой сетью трубопроводов — красных, черных, голубых, и запахи чего-то вроде знакомого, домашнего или больничного: Аппаратчики передвигаются у гигантских колонн, отогревают трубы, подтягивают крепления, ведут записи у пультов или сидят, облокотившись о лабораторный столик, лица бледные, болезненные, бутылкой молока не спасешься. Я поражался их технической грамотности: Конечно, здесь тепло, чисто, это не барабаны с краской грузить на открытой платформе в дождь и в снег. И все же химия не для меня, не увлекает. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я не пошел в отдел кадров, не потребовал перевести в цех. Остался в дворовом подотделе, и послали меня в бригаду грузчиков-татар. Волжские татары — квалифицированные грузчики, вместе приехали, вместе уедут, работали только на погрузке-разгрузке вагонов, сдельно, барабаны с краской не вкатывали в вагон по сходням, как другие грузчики, а носили на спине: Потом вдруг уехали на родину в Ульяновскую область: Работа с ними была тяжелая, ломовая, таскал барабаны на спине, как выдержал — не знаю. Но не жаловался, не хотел выглядеть слабаком. Татары уехали, и я попал в гараж, грузчиком на машину АМО-Ф, мыл ее, чистил, за это шофер Илюшка давал мне руля. И появилась у меня профессия — шофер. Мой первый трудовой опыт был нелегким, но полезным. Уже превращалось в пустые слова то, на чем выросло мое поколение, жизнью завладели новые люди, и я гордился тем, что я не среди них, тружусь как рядовой рабочий. Это было становлением характера — пригодилось потом в скитаниях, я узнал свой народ, неся его ношу.

Зарабатывал я на заводе хорошо, продуктовая карточка рабочая, первой категории, жили сносно. С первой же получки мама заставила меня купить костюм, темно-синий, бостоновый, так что я был одет, обут, и мать одета, обута, исправно платит квартплату. Рая кончила школу с чертежно-конструкторским уклоном, работала в Моспроекте, приносила какие-то деньги матери, эти деньги потом к ней возвращались: Конечно, мои бывшие соученицы одевались попроще, но я в жизнь сестры не вмешивался, наши пути разошлись еще в школе, она презирала все советское, по ее убеждению, бесчестное, хамское, всякие разговоры на эти темы пресекала. Я перестал интересоваться ее жизнью, она — моей, наше общение ограничивалось тем неизбежным минимумом, когда люди живут в одной семье и изредка видят друг друга. Как и я, она не любила отца, но в объяснения с ним не вступала, просто не замечала, игнорировала, не отвечала, демонстративно выходила из комнаты. Отец свое возмущение, как всегда, вымешал на матери. Рая была одарена во всем: Ей предсказывали блестящее будущее, но блестящего будущего не получилось. Властность, категоричность, часто нетерпимость странным образом уживались рядом с утонченной женственностью, уступчивостью, иногда даже покорностью. Потрясающая работоспособность — с многочасовыми сидениями в ресторанах, болтовней в компаниях, бурные увлечения кончались мгновенными разочарованиями. И все это на фоне поразительной красоты: Ее внешность, талант, незаурядность притягивали. В этом кругу вращалась теперь Рая. Этот круг еще больше разделил нас, мы принадлежали к разным слоям общества. Я — к рабочему классу: Испытывал ли я неприязнь к ним? Не могу точно сказать, плохо помню свои ощущения того времени. Но допускаю, что некоторое неприятие было. Мы жили теориями XIX века: Государство наше рабоче-крестьянское, рабочие имеют все преимущества при поступлении в партию, в комсомол, в учебное заведение, в получении комнаты или квартиры, в снабжении продуктами и товарами, даже в правосудии: На самом деле диктатура была не рабочего класса, а партии, а потом и одного человека — Сталина. Рабочие жили в бараках — но ведь индустриализация, построим заводы и фабрики, а уж потом жилища, надо потерпеть, снабжение отвратительное, по карточкам — ничего, создадим мощное коллективное сельское хозяйство — будет изобилие, молочные реки, кисельные берега. Одна из причин крушения Советского государства в том, что оно лишило себя социальной опоры. Но тогда, в начале тридцатых, хотя и отмирая, инерция двадцатых еще действовала.

Вероятно, некоторое пренебрежение рабочего человека Раиными друзьями во мне было, я не знакомился с ними. Знал из них только Катю Кунькову. Еще в школе Катя Кунькова была ближайшей Раиной подругой, подругой и осталась. Смазливая, разбитная, вульгарная девчонка. Рая помогала ей готовить уроки, тянула, после школы устроила к себе в Моспроект, опекала. Катя была ее неизменной спутницей на концертах, в кино, в ресторанах, на всяких вечеринках. Рая — тонкая, талантливая. Как-то Рая не вернулась домой, мама всю ночь не спала, хотела звонить в милицию. Рая явилась утром, как ни в чем не бывало, объявила:. Я думаю, дружба с Катей была для нее формой эпатажа благополучных одноклассниц с их мамами и папами, академиками и профессорами, за хорошие пайки верой и правдой служившими этому постылому государству. К тому же Рая любила верховодить, покровительствовать, требуя при этом безоговорочного подчинения, любила, чтобы ловили каждое ее слово, что Катя искренне и делала. А после школы Раина ресторанная жизнь, модные туалеты были не только данью молодости и красоте, но и протестом против тусклой коммунальной жизни с очередями, жалкой столовой в учреждении, гнетом казенной идеологии, всеобщим хамством и грубостью. Рая вышла замуж, но не за приличного интеллигентного человека, как надеялась мама, а за известного московского бильярдиста Виктора Шердиса, обрусевшего мариупольского грека. Грамотность — шесть классов, ничего не читал, даже газет. Дела, дела, договоры, фининспекторы, а главное — бильярд. Почему именно его Рая выбрала своим мужем? Виктор нигде и никому не служит, независим от этого государства, с ним будет независима и она. Видимо, таков был ход ее мыслей. И, безусловно, опять эпатаж. Другие стремятся выйти замуж за иностранца, за известного журналиста, дипломата, писателя, а вот ее муж — простой электромонтер. Он играет на бильярде, но это не запрещено, многие играют. Дальнейшее происходило без меня, я вернулся в Москву через много лет. Рая разошлась с Виктором, он не давал согласия на развод, скандалил, грозился ее убить, не хотел выписываться из квартиры, но Рая показала свой характер, заставила его уйти. Потом Рая вышла замуж за Сашу Тарасенкова, талантливого архитектора, прекрасного рисовальщика, высокого, красивого славного парня, мягкого и деликатного. Любила его, кончились рестораны. Катя Кунькова вышла замуж за иностранца, кстати, тоже за грека, но миллионера, уехала за границу. В году Рая выдержала труднейший конкурсный экзамен на механико-математическое отделение Московского университета, казалось, вступила наконец на путь, предназначенный ее дарованием.

Однако в сорок первом началась война, Сашу в армию не взяли: И тут же, кривя губы, выговаривал матери: Если мы пытались объясниться, он обрывал нас: Гладко выбритый, высокий, красивый, с серыми, холодными, слегка выпученными глазами, аккуратно подстриженными усами, он был глуховат, переспрашивал, сердился; со службы возвращался заранее всем недовольный: За столом хмурым взглядом провожал каждое мамино движение, брезгливо осматривал тарелку, вилку, нож, ложку, хотя посуда сверкала: Ботинки выставлял на ночь на подоконник, чтобы проветривались, каждый день чистил их в коридоре на расстеленной газете, всем мешал, но соседи молчали, не хотели с ним связываться. Приходил ночью в детскую, зажигал свет, будил нас, переворачивал на правый бок — спать на левом боку вредно, с детства надо приучать себя спать правильно. Соблюдал порядок сам и требовал того же и от других, негодующий, раздраженный и агрессивный педант. Даже молчал с мрачным и обиженным лицом, готовый взорваться неожиданно, по любому поводу. Я любил мать, жалел ее, страдал, временами ненавидел отца, но не мог преодолеть страх перед его леденящим взглядом. Не спал ночами, обдумывая, как завтра все ему выскажу, как оборву его, с этими мыслями уходил в школу, возвращался, наступал вечер, отец приходил со службы — и снова замечания, недовольство, а я не мог заставить себя произнести слова, которые придумывал ночью. Я был сильный и смелый мальчик, никого не боялся ни во дворе, ни на улице, ни в школе, презирал трусливых, мог дать отпор, умел драться, защитить слабых. Но дома я сам был слаб, это угнетало меня…. Весь вечер я слышал из родительской комнаты раздраженный голос отца: На следующий день она мне сказала:. Ты видишь, как он много работает, устает, у него неприятности на службе, мы должны его прощать.

рыбаков воспоминания о тебе

Но прощать отца я не хотел. С того дня старался реже его видеть. Приходил из школы, обедал, делал уроки и уходил из дома: А вскоре я поступил в один из первых пионерских отрядов при фабрике имени Свердлова — они создавались тогда на предприятиях. Явился в фабричный клуб в день пионерского сбора, подошел к вожатому и сказал, что хочу вступить в пионеры. Передо мной стоял сероглазый русоволосый парень. Под стареньким вытертым пиджаком на косоворотку был надет пионерский галстук. Соберитесь, пойдите в комсомольскую ячейку, проявляйте инициативу, создайте свой отряд. Я пробыл в клубе до двенадцати ночи, мы рисовали и развешивали плакаты, лозунги, таскали столы и скамейки. Так я стал пионером. Во дворе и в школе косились на мой красный галстук, девочки ехидно спрашивали:. В отряд я ходил каждый вечер: На один слет в Хамовниках в большой актовый зал какого-то института к нам приехал Бухарин. Выступал, рассказывал о положении в стране, о том, чего добивается советская власть, о задачах молодежи, говорил просто, иногда даже весело и смешно, мы его избрали почетным пионером, надели красный галстук. Дошел до Зубовской площади, попрощался, я стоял рядом с ним, он хлопнул меня по плечу и сказал: Мы были преисполнены гордости и восхищения — вот какое значение придает нам страна. В этом состоянии я пришел домой. И, войдя в коридор, услышал шум в родительской комнате, отец раздраженно выговаривал матери:. Я никогда не видел отца плачущим. Жалость шевельнулась во мне… Отец отнял руки от лица, глаза были злые, сухие. Теперь ты вмешался сам. Она никогда не понимала моих стремлений, моих интересов, ей безразлична моя работа, ей нужна только моя зарплата. Она оттолкнула от дома моих сослуживцев, потому что ревновала к их женам, к каждой юбке ревновала. И вас настроила против отца…. В моей памяти мать сохранилась такой, какой была она в старости. Небольшая, полноватая, красивая, с густыми всегда хорошо уложенными седыми волосами, карими живыми глазами. Моя тетка, ее младшая сестра, говорила, что мама была хохотушкой и самой остроумной в их семье. Но в моей памяти осталось щемящее ощущение ее печали, незащищенности перед жизнью. Она была мягкой, деликатной, ни с кем не ссорилась, не спорила, старалась казаться веселой, никогда не жаловалась на отца, не хотела разлада в доме. Запомнились ее грустные песни: Почему не помню ее молодой? Помню отца молодым, сестру девочкой, а вот мать только старой. Возможно, мы помним своих матерей такими, какими они были перед смертью? Или я сохранил ее в памяти такой, какой увидел после долгих лет разлуки, после тюрьмы, ссылки, скитаний по России, после войны, после возвращения, она была тогда уже седая, немолодая. Но однажды вмешалась сестра. С характером была девочка: Эту сцену я и застал, когда пришел домой. После этого мама ходила по квартирам, распространяла билеты разных лотерей: Осовиахима, помощи голодающим Поволжья, еще чего-то… Я представлял, как она стучится в чужие двери, что-то кому-то предлагает, унизительное, конечно, занятие.

В тридцать третьем году меня исключили из комсомола и из института. Но скрыть не удалось, от кого-то мама узнала, сразу поняла, чем это грозит, и с той минуты вся ее жизнь сосредоточилась на одном — как спасти меня. Предложила уехать к каким-то дальним родственникам, или даже в Нахичевань к знакомым нашей соседки-армянки. Я ее успокаивал, посмеивался над ее страхами, арест мне не грозит, наоборот, уехав, не сумею восстановиться, и это вызовет еще большие осложнения. Я ходил из одного учреждения в другое, ничего не добился. Тогда, минуя все инстанции, обратился к самому Сольцу, главному человеку, разбиравшему конфликтные партийные дела, чудом попал к нему, и он отменил мое исключение. Восстановили в институте, в комсомоле, но переубедить мать не удалось — она чувствовала приближение катастрофы. Как-то, возвращаясь домой, я увидел ее у часовой мастерской, она делала вид, будто рассматривает выставленные за стеклом часы, а сама искоса наблюдала за воротами нашего дома, потом пошла назад, вглядываясь в лица прохожих, дошла до аптеки, перешла на другую сторону улицы и опять пошла вперед, вглядываясь в людей, входящих и выходящих из нашего дома. Так продолжалось долго, может быть, час, она кого-то высматривала, выслеживала… Наконец вошла во двор. Я догнал ее и спросил:. Меня всюду восстановили, все кончилось. Выкинь эту муть из головы, не отравляй себе жизнь! Она молчала, сутулилась, мелко кивала головой, будто у нее тик. Я не переубедил ее, она была во власти страха. В доме ее настораживал каждый звук, она стояла у дверей, прислушиваясь к шагам на лестнице, взбиралась на подоконник: Мать оказалась права, предчувствие не обмануло ее. Они пришли ночью, позвонили, я открыл им, один часовой встал у входных дверей, другой — у черного хода, уполномоченный прошел в комнату, предъявил ордер на обыск и арест. Я не знал, как впустить их в мамину комнату, что будет с ней, когда она увидит этих людей, но она уже не спала, стояла, опираясь локтями о крышку комода, запустив пальцы в волосы, прислушиваясь к тому, что делается в моей комнате. Молча смотрела, как уполномоченный перебирает вещи в шкафу, роется в чемоданах, рассматривает фотографии. Когда он вернулся в мою комнату, она вышла за ним в платье, наспех натянутом на ночную сорочку, жалко улыбаясь, подошла ко мне, провела дрожащей рукой по моим волосам. Эта казенная категоричность всегда пугала маму, а сейчас испугала особенно: Обыск продолжался часа два, забрали документы, записные книжки, институтские тетради, письма, уполномоченный спросил, где можно помыть руки. И тут мать засуетилась, достала из шкафа свежее полотенце и протянула уполномоченному с заискивающей улыбкой: Рая потом мне рассказывала: И ее письма в ссылку, и ожидание моих писем, и беспокойство за то, что их долго нет или нет очередного письма я их нумеровал , и волнения, не продлят ли мне срок, отпустят ли?

Поэтам Иркутской земли, не возвратившимся с войны, посвящается...

Потом начались мои многолетние скитания, мне запретили жить в больших городах, и все же в России у меня был свой дом, я не имел права там появляться, и все равно это был мой дом — там жила моя мать… Приезжая в новый город, я прежде всего шел на почту и звонил в Москву: Частые переезды говорили маме о моей скитальческой жизни, я мог бы сделать попытку продержаться где-нибудь подольше. Но был осторожен, лучше смыться, чем попасть в их поле зрения. Так я просуществовал до войны, мобилизовали меня в армию, стал я солдатом, и моя мать жила как все матери России, чьи сыновья были на фронте, общая беда уравняла всех. Перед смертью мама тяжело болела, я привозил к ней лучших врачей, медсестра была при ней неотлучно. В этом ужасе болей, уколов, уже в бессознательном состоянии мама ждала меня и нашла в себе силы сказать: Она боялась смерти и в эти слова вложила всю свою надежду, свою веру в меня, в мою способность ее спасти. Не могла говорить, но эти слова держала в памяти, напряглась, сосредоточилась, чтобы не забыть, не упустить, и когда я вошел, произнесла их, не глядя на меня, обложенная подушками, бледная, с неприбранными седыми волосами — сидела, опустив голову, как бы сторожа эти слова, и, не поворачивая головы, произнесла: Я похоронил мать на Востряковском кладбище. Врачи сказали, что смерть ее была неизбежна, помочь нельзя было. И все же до сих пор я живу с чувством вины перед матерью: После смерти матери отец, в возрасте 77 лет, привез новую жену из Ессентуков, медсестру, бывшую фронтовичку. Через год она с ним разошлась, разменяв по суду комнату на Арбате, отец дожил свой век в крохотной комнатушке при кухне на Сретенке, в коммунальной квартире, работал инженером в каком-то тресте. Отец мало менялся с годами, только еще сильнее облысел и уже почти совсем не слышал. Перед тем как нам подали рыбную солянку, вынул из портфеля бутерброд с докторской колбасой, который обычно брал на работу и в этот день взял с собой, выложил его на тарелку и съел вместе с супом.

рыбаков воспоминания о тебе

Помню, как оторопел официант, увидя это. Отец был все такой же: Умер 80 лет от роду, врачи подозревали рак, вскрытие обнаружило язву двенадцатиперстной кишки, не увиденную рентгенологом. В крематорий пришли два-три его родственника и один человек со службы — представитель трудового коллектива. Прах отца — Наума Борисовича Аронова — я захоронил в могиле матери. Школа в Кривоарбатском переулке, где я учился, была раньше женской гимназией Хвостовых — семьи либерально настроенных педагогов. После революции по настоянию Луначарского ее директором оставили прежнюю владелицу — Надежду Павловну Хвостову. Те же остались и учителя, преподавалась латынь, древнегреческий, французский, учили бальным танцам, революционные праздники не отмечались, общественная работа не велась. Школа давала хорошее образование, некоторые ее выпускники стали впоследствии видными учеными, но все в области технических наук, далеких от коммунистической идеологии. Впрочем, в сталинские времена многие из них вступили в коммунистическую партию, а один даже оказался членом ее Центрального комитета. Но эта трансформация произошла потом, а пока школу, ранее прогрессивную и передовую, стали считать реакционной и ретроградной. Наконец он добрался до слов: Как объяснить присутствие здесь Иисуса Христа, тоже не знал, что-то мямлил до конца урока. Учительница истории в тот же день на вопрос об ее отношении к революции ответила: Однако именно из-за того, что в то бурное, все ломающее время школа сохранила свои традиции, свой наивный дореволюционный либерализм, она осталась в моей памяти как нечто по-старинному добропорядочное и благоустроенное. На большой перемене продавщица в белом халате продавала сдобные булочки, рогалики — я до сих пор помню их вкус и запах. По коридору парами прогуливались девочки, чистенькие, аккуратные, с косичками и бантиками. Чебышев — внук знаменитого русского математика, Антик — сын тоже знаменитого до революции издателя, братья Келдыши и другие будущие видные ученые. Я хорошо учился только по литературе и истории. Напротив школы на другой стороне переулка была спортивная площадка, зимой заливали каток, летом играли в футбол.

В году площадку отдали архитектору Мельникову, и он построил там свой уникальный дом в виде двух бетонных цилиндров с особыми шестиугольными окнами. Но это уже было после меня. Между тем время шло, ввели нэп, страна быстро восстанавливалась, отменили продуктовые карточки, на Арбате появились частные магазины, снова возник Охотный ряд, и здоровые красномордые молодцы в белых фартуках рубили на колодах мясо. На Смоленском рынке, где во время гражданской войны несчастные старухи в старомодных шляпах продавали сломанные замки и медные подсвечники, теперь стояли палатки, торговали продуктами, мануфактурой, обувью. Революция позволяла тогда смеяться над собой — в этом была ее сила. Мое поколение выросло на книгах, телевидения не было, радиовещание только начиналось. Если время превращает в пыль даже камни, что говорить о воспоминаниях! Человек всегда надеется на то, что ему следовало бы вспоминать, и вечно вспоминает то, на что ему следовало бы надеяться. Терновый венец скорби - это воспоминания о счастливых днях. Возможно, страх смерти есть не что иное, как воспоминание о страхе рождения. Воспоминание о пережитом счастье - уже не счастье, воспоминание о пережитой боли - это все ещё боль. Воспоминания - как островки в океане пустоты. Тоска по утраченному не так мучительна, как тоска по небывшему. В жизни каждого человека, наверное, найдутся минуты, с воспоминаниями о которых он не захочет расстаться. Приятно, когда о тебе вспоминают; но часто выходит дешевле быть забытым. Могильные колоссальные цитаты о воспоминаниях. Каково жить, когда у тебя ничего нет, даже воспоминаний, которые тревожили бы тебя среди ночи? Если человек помог тому, кого он любил, то ни при каких обстоятельствах он не должен вспоминать потом о своем благодеянии. Только то остаётся в воспоминании, что не перестаёт приносить вред. Но сани из Кежмы приходили к Федьке, к продавцу, привозили что-то. Зашел Саша и к Всеволоду Сергеевичу. Тот лежал на кровати, укрытый хозяйской барчаткой — длинным полушубком до пят, со сборками на поясе. Враги рабочего класса убили товарища Кирова, а вы хотите, чтобы этим врагам аккуратно доставляли почту. Да вы что, Саша?! У здания ГЭС поединок Стихии и воли людской. Закрыты затворы, плотина Стоит неприступной стеной.

Мне даже взгрустнулось немножко, Что станут таинственным дном Заветные стёжки-дорожки, Где мы проходили вдвоём. Но, с чувством нахлынувшим споря, Я вижу иную красу: Просторы Иркутского моря И чаек, летящих в грозу. Александр пишет статьи о своих соратниках по перу — поэтах, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. Из воспоминаний поэта Ростислава Смирнова, служившего в х годах в частях Забайкальского военного округа, куда частенько приезжали поэты-иркутяне Иннокентий Луговской и Александр Гайдай: Здесь печатались такие известные в дальнейшем писатели и поэты, как И. Поэтический раздел альманаха охватывал вопросы борьбы за мир, о новостройках, о героизме русского народа на войне и в мирное время. Ещё в годы учёбы в университете Александр Гайдай увлёкся журналистикой, которая стала вторым призванием и главным делом всей его жизни. Армейская тема звучит уже в м, когда в составе литературной бригады, возглавляемой И. Марковым, Александр вместе с Моисеем Рыбаковым выезжают в подшефные воинские части.

Воспоминания. Колоссальные цитаты о воспоминаниях

Они не только читают свои стихи, но и готовят литературные страницы для дивизионной газеты, оказывают помощь в обработке материалов военных корреспондентов, пишут о военных учениях. В то же время он пишет и стихи о воинах, тружениках тыла, о верности родине, о любви и чувстве разлуки. Вот что вспоминал о журналистской работе и поэтическом творчестве А. Гайдая его соратник по перу Ростислав Смирнов: За образцовое выполнение заданий редакции в боевой обстановке военкор Гайдай А. Хрущевым на зональном совещании работников сельского хозяйства Сибири, рассказал о визите наследного принца Йемена Мохаммеда Эль-Бадра. При постоянной плотной занятости он успевал не только писать стихи, но на общественных началах участвовал в деятельности Иркутского отделения Фонда мира, редактировал брошюры и книги о работе Общества дружбы, беседовал о газетных жанрах со студентами отделения журналистики, выступал со стихами перед читателями-книголюбами. В году выходит книга А. В предисловии к ней Р. В этом же году иркутянину А. Гайдаю Москва поручает ответственное задание — написать статью о знаменитом художнике Илье Глазунове. На альбоме, подаренном впоследствии художником поэту, появится надпись: Он и сейчас в строю! Поэт, военный корреспондент, журналист, человек широкой души, Александр Иович Гайдай живёт в памяти близких, в строчках стихов, в которых отражается жизнь целого поколения наших земляков. Может, так это будет, а может, — иначе…: За словом — подвиг: Эти строки — поэтические воспоминания о послевоенном времени поэта Юрия Левитанского, прожившего в нашем городе более десяти лет. Юрий Давыдович родился на Украине г. Козелец Черниговской области 22 января года, вскоре семья переехала в г. Первые поэтические опыты Ю. Левитанского — стихи, написанные и опубликованные, когда он учился в 7 классе. В году Ю. Левитенский поступил в МИФЛИ — Московский институт философии, литературы, истории, где обучалось много одарённой молодёжи. Левитанский учился на втором курсе, когда началась война и он ушёл из института добровольцем вначале в народное ополчение, участвовал в обороне Москвы, затем в составе регулярных частей был на Курской дуге, освобождал от фашистов Украину, Бессарабию, Румынию, Венгрию. Был рядовым, пулемётчиком, командиром отделения мотострелковой бригады, корреспондентом армейских газет. В начале лета года 53 армия, в редакции газеты которой спецкором служил Ю. Левитанский, должна была отправиться на дислокацию в Одессу, но командующий 2-м Украинским фронтом Р. Малиновский, получивший назначение в Маньчжурию, отдал приказ й армии отправляться на восток. Левитанский оказался в Маньчжурии, на перевалах Хингана. Война с японцами продлилась недолго, и Левитанского перевели в Иркутск.

  • Танец шляпника джига дрыга видео
  • Скока стоят матор на лодку
  • Стеклопластиковая лодка романтика цена
  • Блесна на щуку в санкт петербурге
  • Через несколько лет появятся его стихи об этом:. Оно написано с редкостной тактичностью, с которой Левитанский прикасается к великим именам, достоинством и деликатностью, с которой он говорит о себе. АПП, или Блюстители против вредителей! Михаэлла и Демон чужой мечты. Кровавый след бога майя. При использовании материалов библиотеки ссылка обязательна: Роман-воспоминание - Анатолий Рыбаков. Дедушка уходил рано утром и возвращался поздно вечером. Искал в синагоге, где собирались старые евреи, надеялся на их помощь. Он хватался за малейшую, самую призрачную надежду. Человек слова, верил словам других. Он шутил и смеялся. Голодный, уверял, что сыт, и в доказательство всегда что-нибудь приносил бабушке: Улыбаясь, смотрел, как бабушка, присев у окна, медленно это съедала. Когда дедушка уезжал в Ленинград, где родственники подыскали ему работу, я провожал его на вокзал. Мы сели в трамвай. И по тому, как дедушка садился в трамвай, я понял, что за год жизни в Москве он садится в него впервые. Все длинные концы по городу совершал пешком. Не позволял себе потратить восемь копеек на билет. На эти восемь копеек мог принести бабушке горстку винегрета. В Ленинграде дедушка устроился ночным сторожем при складе пустых бутылок, он помещался в сыром подвале. Получал восемьдесят рублей зарплаты, шестьдесят из них отсылал в Москву бабушке, двадцать оставлял себе на пропитание. Ни комнаты, ни угла не снимал, жил при складе. Очень дорожил местом, и когда заболел крупозным воспалением легких, не взял бюллетеня, перенес болезнь на ногах, отлеживаясь в сыром подвале, боялся потерять службу.

    рыбаков воспоминания о тебе

    А у него была бронхиальная астма. Он уволился, только почувствовав приближение смерти — хотел умереть на родине. Заехал за бабушкой в Москву, и они вернулись в Щорс, где дедушка родился, был богат и почитаем, где они венчались, растили детей и внуков, прожили жизнь и где на окраине города им еще принадлежал маленький домик. Приехав в Щорс, дедушка составил завещание: К завещанию был приложен список давних дедушкиных должников и указано, что эти долги должны быть отданы на синагогу. Через десять дней, в возрасте 73 лет, дедушка умер. Перед смертью он написал детям письмо, в котором просил не оставлять бабушку. Но детям не пришлось заботиться о ней. Похоронив дедушку, она оставила себе только необходимое для обряда собственных похорон, а остальное свое жалкое имущество раздала тем, кто был беднее ее, сказала, что ей осталось жить три дня и она хочет, чтобы последняя дедушкина воля была выполнена при ее жизни. Ровно через три дня бабушка умерла. Вера в нечто стоящее выше человеческих невзгод помогла этим старикам достойно завершить жизнь, конец которой был омрачен бедностью и страданиями.

    837
    21.05.2017
    Комментариев: 0
    • Прекрасно!


    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.